Когда я прихожу в клубнику петь,
в кулак смеётся солнечная птица,
не от того, что я пою смешно,
а потому что ей земное снится:
как заповедны птические дни,
как невесомы все её печали,
и облик, отходящий от земли,
клубится паром зверским у зари.
В телеге не доедешь к краю света, —
я спешилась и пропадают дни
и выходил кузнечик из травы.
И хочется мне знать,
смотрел ли он на нас,
на хрупкий остов ситцевого лета?
Нас случай спас. Я пела, что не знала,
я шла за солнцем, воскресеньем, летом,
и, не узнав всего, тянула жизнь,
прикусывала здесь, где крот грызет червя
и снаряжает в зимнее храненье,
здесь встала б рифма про стихотворенье, —
никто не знал про то, что я лежу раздета,
про то, что отдаёт земле твой сумречный живот,
но белая клубника не дошла,
а красная клубника не допета.